Молодость Художественного театра 9 глава

Молодость Художественного театра 9 глава

— Как вы гласите, что пьеса в этом издании нелегальная, когда здесь написано — цензурой разрешается?

Я отвечаю:

— Ваше высокопреосвященство, есть две цензуры — одна для печати, другая для театра; для печати разрешается пьеса в этом издании, для театра — по другому.

Он меня перебивает: «Да что все-таки вы мне гласите, когда тут прямо написано Молодость Художественного театра 9 глава: разрешается. Как можно разрешать, когда…» И снова начинает повторять все те обвинения, которые уже выставил против «Ганнеле».

{156} Чем больше мы пробовали объяснить ему простейшее недоразумение, тем больше он сердился. Становилось ясно, что он воспринимает нас за аферистов, людей из испорченной среды. В конце концов, встал, давая осознать, что Молодость Художественного театра 9 глава аудиенция окончена.

Вышли мы со Станиславским потрясенные. Не столько уже неудачей, сколько идеей: какова же пропасть меж театром — учреждением, так сказать, штатским — и высшим представителем религии, — пропасть глубочайшего недопонимания. При всей осторожности в выражениях, когда мы остались одни, слово «тупость» не сходило с языка.

Что все-таки, но, нам делать Молодость Художественного театра 9 глава?

Стахович устраивает нам прием у величавого князя.

Величавый князь слушает, сходу все соображает и, но, не только лишь не ободряет нас, а нервно трет руки, вроде бы заглушая накипь какого-то недовольства.

— Я постараюсь, но предупреждаю, что это очень тяжело.

Мы изумлены:

«Что тяжело, ваше высочество? Здесь нужно только Молодость Художественного театра 9 глава разъяснить митрополиту, в чем недоразумение».

— Я постараюсь, — кратко отвечает величавый князь и молчит. Таинственно молчит.

И он ничего не был в состоянии сделать, не мог либо не желал раздражать митрополита, но тем дело и кончилось: «Ганнеле» была снята по самому обычному недоразумению, пропал большой труд театра.

Я думаю Молодость Художественного театра 9 глава, что не найду другого места, чтоб поведать очередной очень броский эпизод. Это было много позже. Не считая цензуры, общей для печати и драматической, была еще цензура духовная. Художественный театр замыслил ставить «Саломею» Оскара Уайльда и «Каина» Байрона. Общая цензура и даже театральная разрешили, но предупреждали, что в Молодость Художественного театра 9 глава этом случае совсем нужно разрешение духовной цензуры. Дело дошло до высшего духовного учреждения — Святейшего синода. Там постановку воспретили. Я натужил все пружины; мы тогда имели уже большой фуррор, и у нас в Петербурге были огромные связи. Хлопоты привели меня к главному лицу, протестовавшему, против постановки, — {157} экзарху Грузии. Тот тоже, как и митрополит Молодость Художественного театра 9 глава Владимир, сходу взял тон яростный: «Вы что все-таки это, собираетесь выводить на театральные подмостки: жертвоприношение? И кому жертвоприношение? Богу? И кого же вы на сцену выводите для этого — Адама? Адама, причисленного к лику святых. И Авеля. А вам не понятно, что Авель считается на две ступени выше Молодость Художественного театра 9 глава Адама в иерархии святых?..»

Так нам ни «Каина», ни «Саломею» не разрешили.

И еще случай, в духе митрополита Владимира.

Поставили мы «Анатэму» Леонида Андреева. Главные лица в пьесе: старенькый еврей Лейзер, человек безупречной доброты (Вишневский), и сатана, под видом неведомого издевающийся над добротой Лейзера (Качалов). Пьеса имела Молодость Художественного театра 9 глава огромный фуррор, никакая идея об ее нецензурности не беспокоила нас. В один прекрасный момент получаю телеграмму из Петербурга от начальника Головного управления по делам печати Бельгарда с просьбой резервировать ему место на наиблежайшее представление «Анатэмы». Бельгард относился к нам благорасположенно, так как цензор вообщем способен быть благорасположенным.

Приехал. Глядит спектакль Молодость Художественного театра 9 глава. Было тридцатое с кое-чем представление. В антракте посиживает у меня в кабинете и как-то подозрительно-осторожно спрашивает:

— Скажите… Вишневский переменил грим?

Не понимаю.

— Он в первых представлениях гримировался по другому? Пожимаю плечами. Откуда такая идея?

Кстати, здесь же на моем столе лежит куча фото постановки — и мизансцен и действующих Молодость Художественного театра 9 глава лиц.

Вот! Снимки изготовлены на генеральной репетиции и с того времени ничто не изменялось.

— Удивительно! — гласит Бельгард, рассматривая фото. — Я вам скажу, в чем дело. На деньках вызывает меня Победоносцев и делает серьезный выговор: что у вас в Москве творится? Приехал из Москвы возмущенный Ширинский-Шихматов, гласит, что Молодость Художественного театра 9 глава в Художественном театре изображают Христа!! Вишневский в «Анатэме». Это и принудило меня приехать и проверить самому.

Ширинский-Шихматов был большой дворянской фигурой, близкой к придворным кругам.

Мне оставалось только забавно похохотать над тем, как простоволосятся время от времени сплетники, не проверившие {158} слухов. Бельгард просмотрел весь спектакль, прогуливался за кулисы Молодость Художественного театра 9 глава к Вишневскому, к Качалову, выражал полное ублажение. И уехал с чувством, не лишенным злорадства, как он разоблачит Ширинского-Шихматова и отомстит за приобретенный от Победоносцева выговор.

А через три денька мы получили приказ снять «Анатэму» с репертуара.

И мои хлопоты и моя поездка в Петербург ничему не посодействовали Молодость Художественного театра 9 глава. Так «Анатэму» больше и не игрались.

В то же время сорвалось дело и с нашей идеологической общедоступностью. Я говорил уже, что мы столковались с Обществом народных развлечений, чтоб по утрам давать спектакли для рабочих. Я знал, что еще есть 4-ая цензура — для народных спектаклей. Но я задумывался, что Молодость Художественного театра 9 глава при помощи этого воспитательного учреждения спектакли наши пройдут благополучно. Как досадно бы это не звучало! В один прекрасный момент меня вызывает к для себя обер-полицмейстер Трепов. Это был тот Трепов, который сделал для себя блестящую карьеру и прославился выражением «патронов не жалеть».

«Вам разве не понятно, что для народных спектаклей существует Молодость Художественного театра 9 глава особенная цензура?» — спрашивает меня Трепов. — «Да, но ведь это не народный спектакль, не на фабрике, не в деревне, а здесь же, в центре города». — «Так. Но Общество народных развлечений просто дает полтеатра на одну фабрику и полтеатра на другую. Это выходит, что перемещается территория, но суть остается та Молодость Художественного театра 9 глава же. Осознаете, я мог бы вас под трибунал дать, но лучше кончим хорошем; закончите эти спектакли».

У кого-либо есть такое хорошее сопоставление: «Народное просвещение для королевской власти — все равно, что солнце для снега; когда лучи его слабы, снег играет блеском бриллиантов либо рубинов, а когда они сильны Молодость Художественного театра 9 глава, то снег тает».

Так, сдерживая негодование, время от времени придя домой и впадая в некий припадок душившего меня кашля, я ощущал, как мы бессильны биться с вершителями наших судеб. И не знали мы, не знал и я, каким тормозом приостановить катящуюся вниз нашу колесницу. Сборы все падали, и в чью Молодость Художественного театра 9 глава голову я делал долги, — не знал. {159} Вот так, ко времени первого представления «Чайки» — комедии в 4 действиях, сочинения Антона Чехова — наш театр был намедни полного краха.

Глава одиннадцатая

Настроение было нервное. И не только лишь посреди участвующих в «Чайке», да и по всему театру. Чувствовалась нависшая гроза. От этого спектакля зависело все Молодость Художественного театра 9 глава существование юного театра. При всем этом репетиции не давали никакой убежденности в успехе; не было так радующих эпизодов при репетициях, когда сидящие в черном зале актеры, не участвующие в пьесе, либо другие близкие театру лица вдруг, после какой-либо сцены либо какого-либо акта подходят к режиссерскому столу Молодость Художественного театра 9 глава и выражают экстаз. Такие эпизоды заурядно очень ободряют и режиссера и исполнителей. Сейчас ничего подобного не было; черная репетиционная зала слушала молчком, расползалась молчком, была очень сосредоточена, но будто бы никто не решался делать какие-нибудь пророчества. А здесь еще общую стрессовость усиливала сестра Чехова — Мария Павловна. Антон Павлович Молодость Художественного театра 9 глава жил в то время в Ялте, сестра знала, как тревожно он ждал этого спектакля гласила что он клянет себя за то, что уступил мне. И сама нервничала, и заражала этой нервностью всех в театре. Она была знакома с артистами, старалась угадать, как пройдет спектакль, но никакого утешения не получала Молодость Художественного театра 9 глава. Не раз приходила с мольбой снять спектакль и напоминала мое обещание не допускать «Чайку» до постановки, если не будет убежденности в успехе.

За денек до спектакля Станиславский, невзирая на то, что генеральная прошла отлично, обратился ко мне с заявлением, практически официальным, о необходимости спектакль отложить и репетировать еще. Я Молодость Художественного театра 9 глава ему ответил, что по-моему пьеса полностью готова и что откладывать не к чему и что, судя по генеральным, должен быть фуррор, а если спектакль все-же не будет иметь фуррора, то сейчас с этим уже ничего не поделаешь.

— Тогда снимите мое имя с афиши, — произнес он.

На афише Молодость Художественного театра 9 глава в качестве режиссера стояли оба наши имени.

{160} Не помню, уверил ли я его либо просто не послушался, но его имени с афиши не снял. А вечерком, намедни премьеры, во время не помню какого спектакля, когда я проходил за кулисами, ко мне два раза приближался шагавший до выхода на сцену Вишневский Молодость Художественного театра 9 глава и шепотом, как это полагается гласить на сцене во время деяния:

«Завтра будет огромный успех».

И 2-ой раз, потрясая кулаками перед собственной грудью: «Владимир Иванович, вы мне поверьте, завтра будет фуррор большой, большой…»

Это был единственный жесткий глас. Этот небольшой случай остался незабвенным.

И вот 17/30 декабря. Театр Молодость Художественного театра 9 глава был неполон. Премьера чеховской пьесы не сделала полного сбора.

По мизансцене уже 1-ый акт был смелым. По создателю, прямо должна быть аллейка, пересеченная эстрадой с занавесом: это — сцена, где будут играть пьесу Треплева. Когда занавес раскроется, то заместо декорации будет видно озеро и луну. Естественно, во всяком театре Молодость Художественного театра 9 глава для действующих лиц, которые будут глядеть эту пьесу, сделали бы лавку вправо либо влево боком, а у нас была длинноватая лавка повдоль самой рампы, перед самой суфлерской будкой: полевее этой лавки — пень, на котором будет посиживать Маша. Не считая того, и лавка слева. Вот на этой длинноватой лавке, спиной к публике, и Молодость Художественного театра 9 глава располагались действующие лица. Потому что луна за занавесом, то на сцене мрачно. И мгла, и такое рассредотачивание скамеек уже должны были настраивать наших противников на шутки; зато тех, кто относится к представлению просто, без предвзятости, настраивали на какую-то актуальную простоту: позже луна будет освещать всех. Декоративная Молодость Художественного театра 9 глава часть заполняла сцену живым настроением летнего вечера; фигуры двигались медлительно, без мельчайшей натяжки, без всякой аффектации, гласили просто и медлительно, так как вся жизнь, которая проходила на сцене, была обычная и тягучая, интонации обыкновенные, паузы не пустые, а заполненные дыханием этой жизни и этого вечера; паузы, в каких выражалось недоговоренное чувство Молодость Художественного театра 9 глава, намеки на нрав, полутона. Настроение {161} равномерно сгущалось, собирало какое-то одно гармоническое целое, жизненно-музыкальное. Различные частности, необыкновенные для театрального уха и глаза, вроде того, что Маша нюхает табак, прогуливается в черном («это траур по моей жизни»), лейтмотив каждой фигуры, речь, при всей простоте, незапятнанная и Молодость Художественного театра 9 глава прекрасная, — все это равномерно затягивало внимание зрителя, принуждало слушать и, неприметно для него самого, совсем отдаваться сцене. Публика переставала чувствовать театр, точно эта простота, эта крепкая, императивная тягучесть вечера и полутона зачаровывали ее, а прорывавшиеся в актерских голосах нотки сокрытой скорби заколдовывали. На сцене было то, о чем настолько не мало лет Молодость Художественного театра 9 глава желали беллетристы, посещавшие театр, — была «настоящая», а не театральная жизнь в обычных человечьих и, но, сценичных столкновениях.

Чехов симпатизировал символистам, и Треплев у него непременно находится под воздействием этого, тогда достаточно престижного, литературного течения.

Самым рискованным был монолог Нины. Горестная фигура на камне, освещенная луной. Как прозвучит со Молодость Художественного театра 9 глава сцены:

«Люди, львы, соколы и куропатки, рогатые олени, гуси, пауки, неразговорчивые рыбы, обитавшие в воде, морские звезды и те, которых нельзя созидать глазом, словом, все жизни, все жизни, свершив грустный круг, угасли. Уже тыщи веков, как земля не носит на для себя ни 1-го живого существа, и эта бледноватая Молодость Художественного театра 9 глава луна зря зажигает собственный фонарь. На лугу уже не пробуждаются с кликом журавли, и майских жуков не бывает слышно в липовых рощах. Холодно, холодно, холодно. Пусто, пусто, пусто. Жутко, жутко, жутко… Я одинока. Раз в 100 лет я открываю уста, чтоб гласить, и мой глас звучит в этой пустоте Молодость Художественного театра 9 глава невесело, и никто не слышит. И вы, бедные огни, не слышите меня…»

Монолог, который в первом представлении в Петербурге возбуждал хохот, но который до таковой степени проникнут лирическим чувством реального поэта, что у нас при постановке даже не было сомнения в его правоте и красе, — тут слушался в глубочайшей, напряженной тиши Молодость Художественного театра 9 глава, захватывал внимание. Ни тени усмешки и ни намека на чего-нибудть компрометирующее. Позже резкая вспышка меж мамой и отпрыском; позже, чем далее, сцена за сценой, тем роднее становились эти люди {162} зрителю, тем волнительнее были их взрывы, полуфразы, молчания, тем посильнее у зрителя из глубины его души подымалиь Молодость Художественного театра 9 глава чувства своей неудовлетворенности и тоски. И когда в конце акта Маша, сдерживая рыдания, гласит Дорну: «Да помогите же мне, а то я сделаю тупость и надсмеюсь над собственной жизнью», — и повалилась, рыдая, на землю около лавки, — по зале пронеслась самая реальная, одержанная, трепетная волна.

Закрылся занавес, и случилось то, что в Молодость Художественного театра 9 глава театре бывает, может быть, раз в 10-ки лет: занавес двинулся — тишь; полная тишь и в зале, и на сцене за занавесом; там будто бы все застыли, тут будто бы еще не сообразили, что это было. Видение? Сон? Печальная песня из каких-либо знакомых-знакомых напевов? Откуда пришло? Из Молодость Художественного театра 9 глава каких мемуаров каждого? Кто эти лица, которых будто бы впервой на данный момент повстречал, а совместно с тем они все хорошие, старенькые знакомые? Такое состояние продолжалось длительно, на сцене уже решили, что 1-ый акт провалился, так провалился, что в зале не нашлось даже ни 1-го друга, который бы Молодость Художественного театра 9 глава рискнул зааплодировать. Актеров окутала нервная дрожь, близкая к истерике.

И вдруг в зале точно плотина прорвалась, точно бомба взорвалась — сходу раздался громкий взрыв рукоплесканий. Всех: и друзей, и противников.

Я всегда воспрещал открывать и закрывать занавес очень стремительно и очень нередко, как делают в кафешантанах, чтоб позже иметь Молодость Художественного театра 9 глава право сказать: вызывали столько-то раз. Потому у нас занавес раскрывался не скоро, не скоро задергивался и длительно выжидал, до того как снова открыться, так что у нас два‑трижды при очень дружных рукоплесканиях было знаком очень огромного фуррора. Тут открыли 6 раз, позже как-то вдруг рукоплескания закончились, точно зритель Молодость Художественного театра 9 глава страшился, чтоб в этих вызовах не расплескалось то прекрасное, что было нажито.

Так слушалась вся пьеса. Жизнь развертывалась в таковой откровенной простоте, что зрителям казалось неудобно находиться: точно они подслушивали за дверцей либо подсматривали в окошко. Как вы понимаете, в пьесе нет никакого героизма, нет бурных театральных переживаний, нет тех Молодость Художественного театра 9 глава ярчайших симпатий, которые служат прекрасной опорой для актера. Разбитые иллюзии, {163} нежные чувства, смятые прикосновением грубой реальности.

Большой фуррор третьего акта и триумф по окончании, после заключительной сцены Нины и Треплева и прекрасного конца.

Уже после первого акта на сцену побежали актеры, не участвовавшие в спектакле и находившиеся в зале Молодость Художественного театра 9 глава, и друзья театра. Все были захвачены, чуть сдерживались, чтоб не начать ранее времени праздновать победу. Но после третьего акта люди обымались, рыдали и не находили слов для выражения огромной радости. По окончании спектакля победа обусловилась с таковой броской несомненностью, что когда я вышел на сцену и предложил публике Молодость Художественного театра 9 глава отправить телеграмму создателю, то аплодисменты продолжались очень длительно. Замечательно, что такому успеху не мешало невеликолепное выполнение нескольких ролей.

Новый театр родился.

Телеграмма в ту же ночь.

Антону Павловичу Чехову. Ялта.

Только-только сыграли «Чайку». Фуррор колоссальный. С первого акта пьеса так захватила, что позже следовал ряд триумфов. Вызовы Молодость Художественного театра 9 глава нескончаемые. Мое заявление после третьего, что создателя в театре нет, публика востребовала отправить для тебя от нее телеграмму. Мы безумные от счастья. Все тебя прочно целуем. Напишу тщательно. Немирович-Данченко, Алексеев, Мейерхольд, Вишневский, Лужский, Артем, Тихомиров. Фессинг, Книппер, Роксанова, Алексеева, Раевская, Николаева и Екатерина Немирович-Данченко.

Телеграмма на другой денек Молодость Художественного театра 9 глава:

Все газеты с необычным единодушием именуют фуррор «Чайки» блестящим, гулким, большущим. Отзывы о пьесе экзальтированные. По нашему театру фуррор «Чайки» превосходит фуррор «Федора». Я счастлив, как никогда не был при постановке собственных пьес.

Нем.‑Данч.

1-ая телеграмма об успехе ошеломила Чехова, но он не поверил и задумывался, что это Молодость Художественного театра 9 глава — порыв дружбы, за которым непонятно какая правда. Но в тот же денек к нему {164} посыпались поздравительные телеграммы в таком количестве и в таких ярчайших выражениях, что сомнения стремительно рассеялись.

Письмо из Чеховского музея.

Дорогой Антон Павлович!

Из моих телеграмм ты уже знаешь о наружном успехе «Чайки». Чтобы нарисовать для Молодость Художественного театра 9 глава тебя картину первого представления, скажу, что после 3‑го акта у нас за кулисами правило какое-то пьяное настроение. Кто-то успешно произнес, что было точно в светлое Христово воскресенье. Все лобзались, кидались друг дружке на шейку, все были окутаны настроением величайшего торжества правды и добросовестного труда. Ты собери только все поводы Молодость Художественного театра 9 глава к таковой радости: артисты влюблены в пьесу, с каждой репетицией открывали в ней все новые и новые художественные шерлы. Совместно с тем трепетали за то, что публика очень не достаточно литературна, не много развита, испорчена дешевенькими сценическими эффектами, не подготовлена к высшей художественной простоте, чтобы оценить красы «Чайки Молодость Художественного театра 9 глава». Мы положили на пьесу всю душу, и все наши расчеты поставили на карту. Мы, режиссеры, другими словами я и Алексеев, натужили все наши силы и возможности, чтоб чудные настроения пьесы были успешно интерсценированы. Сделали три генеральных репетиции, заглядывали в каждый уголок сцены, инспектировали каждую электронную лампочку. Я жил две недели Молодость Художественного театра 9 глава в театре, декорационной, в бутафорской, ездил по антикварным магазинам, искал вещи, которые давали бы колористические пятна. Да что об этом гласить! Нужно знать театр, в каком нет ни 1-го гвоздя… На первом представлении я, как в суде присяжных, делал «отвод», старался, чтобы публика состояла из лиц, умеющих оценить красоту Молодость Художественного театра 9 глава правды на сцене. Но я, верный для себя, не стукнул пальца о палец, чтобы приготовить дутый фуррор. С первой генеральной репетиции в труппе было то настроение, которое обещает фуррор. И, но, мои мечты никогда не шли так далековато. Я ожидал, что, в наилучшем случае, это будет фуррор сурового Молодость Художественного театра 9 глава внимания. И вдруг… Не могу {165} для тебя передать всей суммы воспоминаний… Ни одно слово, ни один звук не пропал. До публики дошло не только лишь общее настроение, не только лишь фабула, которую в этой пьесе так тяжело было отметить красноватой чертой, но любая идея, все то, что составляет Молодость Художественного театра 9 глава тебя и как художника, и как мыслителя, все, все, — ну, словом, каждое психологическое движение, — все доходило и захватывало. И все мои ужасы того, что пьесу усвоют немногие, пропали. Чуть ли был десяток лиц, которые бы чего-нибудь не сообразили. Потом я задумывался, что наружный фуррор выразится только в нескольких дружных Молодость Художественного театра 9 глава вызовах после 3‑го деяния. А случилось так. После первого же акта всей залой артистов вызвали 6 раз (мы небыстро даем занавес на вызовы). Зала была окутана и возбуждена.

А после 3‑го акта ни один зритель не вышел из залы, все стояли, и вызовы обратились в гулкую, нескончаемую овацию. На вызовы Молодость Художественного театра 9 глава создателя я заявил, что тебя в театре нет. Раздались голоса: «Послать телеграмму…»

Вот до чего я занят. Начал это письмо в пятницу днем и до пн. не мог урвать для него часа. А ты говоришь «приезжай в Ялту». 23‑го я на четыре денька удеру к Черниговской, только Молодость Художественного театра 9 глава чтоб выспаться.

Итак, продолжаю. Я переспросил публику: «Разрешите отправить телеграмму»? На это раздались гулкие рукоплескания и «да», «да». После 4‑го акта аплодисменты возобновились. Все газеты ты, возможно, отыскал. Пока — наилучшая рецензия в «Московской германской газете», которую я для тебя вышлю, и сейчас неглупая статья в «Курьере» — ежедневник нервного человека. «Русс Молодость Художественного театра 9 глава. вед.», естественно, заерундили. Бедный Игнатов, он всюду пропадает, раз пьеса немножко выше шаблона.

Игрались мы… В таком порядке: Книппер — умопомрачительная, безупречная Аркадина. До того сжилась с ролью, что от нее не оторвешь ни ее актерской элегантности очаровательной пошлячки, скупости, ревности и т. д. Обе сцены 3‑го деяния — с Треплевым и Молодость Художественного театра 9 глава Тригориным, в особенности 1-ая — имели больший фуррор в пьесе. А заканчивались необычно поставленной сценой отъезда (без излишних людей). За Книппер следует Алексеева — {166} Маша. Расчудесный образ. И соответствующий, и необычно трогательный. Они имели большой фуррор. Позже Лужский — Сорин. Играл, как очень большой артист. Далее Мейерхольд. Был мягок, трогателен Молодость Художественного театра 9 глава и бесспорный дегенерат. Потом Алексеев. Схватил успешно мягенький, безвольный тон. Отлично, волшебно гласил монологи 2‑го деяния. В 3-ем был слащав. Слабее была Роксанова, которую сбил с толку Алексеев, заставляя играть какую-то дуру. Я рассердился и востребовал возвращения к первому, лирическому тону. Она, бедная, и запуталась. Вишневский еще не совершенно сжился с Молодость Художественного театра 9 глава мягеньким, умным, наблюдательным и все переживавшим Дорном, но был очень успешно гримирован (вроде Алексея Толстого) и потрясающе кончил пьесу. Другие поддерживали стройный ансамбль. Общий тон покойный и очень литературный.

Слушалась пьеса поразительно, как еще ни одна никогда не слушалась. Шум по Москве большой. В Малом театре Молодость Художественного театра 9 глава нас готовы порвать на кусочки.

Поставлена пьеса — ты бы ахнул от 1‑го и по-моему, в особенности от 4‑го деяния.

Поведать тяжело, нужно созидать.

Я счастлив нескончаемо.

Обнимаю тебя.

Твои Вл. Немирович-Данченко. Даешь «Дядю Ваню»?

Глава двенадцатая

Эту главу следовало бы именовать «Измена Чехова», «Чехов нам изменяет». Реабилитация «Чайки» была Молодость Художественного театра 9 глава так поразительна, что еще вопрос, чего в этом было больше — сотворения нового театра либо просто фуррора драматурга Чехова.

Писатели вообщем не выражают ярко чувства собственного авторского ублажения. Чем бесспорнее и больше фуррор, тем скромнее проявление со стороны создателя, он точно предоставляет калоритные выражения тем, кто восторгается. Это не конфузливость, не Молодость Художественного театра 9 глава скромность, а что-то другое, а Чехов, вообщем немногоглаголивый, и совершенно замыкал внутри себя то бесспорное чувство наслаждения, которое {167} он был должен испытывать, когда ему хвалили его вещи, и в особенности такие, которые, по его воззрению, вправду заслуживали похвалы. Я нередко лицезрел его в то время, когда ему курили фимиам Молодость Художественного театра 9 глава, я сам курил его, я гласил ему, — на данный момент отлично напоминаю эту беседу, — что он не соображает, какое не только лишь художественное, но публичное и соц значение имеют его рассказы и пьесы. Он всегда слушал молчком, не проронив ни 1-го слова; нередко я даже задумывался Молодость Художественного театра 9 глава, что он вправду сам не осознавал, а только делал вид, что мои слова для него не новость. Потому могу для себя представить его огромные веселые переживания в Ялте, практически в одиночестве, посреди очень малеханького количества знакомых, из которых более всего он обожал говорить с владельцем книжного магазина на набережной.

После чего завязалась Молодость Художественного театра 9 глава переписка, полная самых ласковых эмоций, «нежных эмоций, схожих на цветы». Сближение меж театром и Антоном Павловичем помчалось резвыми встречными флюидами. Вещественная сторона его, по-видимому, совсем не заинтересовывала. Замечательно: Чехов нередко гласил: «Пишите пьесы, пишите водевили, они дают большой доход», «Надо писать пьесы поэтому, что Общество драматических писателей Молодость Художественного театра 9 глава может быть собственного рода пенсией», — но такое отношение у него было только к водевилям. А к огромным пьесам он относился с особой художественной ревнивостью: даже когда представлялась возможность получать новые и новые гонорары, если это грозило неуспехом, он резко отрешался. После нас на последующий сезон просила «Чайку» для Молодость Художественного театра 9 глава постановки в собственном театре в Петербурге актриса Яворская, он ей ответил, что пьеса принадлежит Художественному театру, а потому что это, фактически говоря, не было отговоркой поэтому, что у Художественного театра право монополии было лишь на Москву, он написал мне срочно: ради бога, не позволяй Яворской ставить «Чайку». Петербургский Молодость Художественного театра 9 глава Александринский театр просил после нас «Дядю Ваню». Снова принеслось ко мне из Ялты письмо: пожалуйста, ни при каких обстоятельствах не разрешай и т. д. Но все это было уже после, а конкретно после «Чайки» было не так…

Чувство к Художественному театру у Антона Павловича росло крепко. Были от него письма Молодость Художественного театра 9 глава с такими выражениями: «Я готов быть швейцаром в вашем театре» либо: «Я завидую той крысе, которая живет под стенками вашего {168} театра». Либо — на одно мое нервное письмо (это было уже во 2-м году):

В твоих словах слышна какая-то дребезжащая нотка. Ох, не сдавайся. Художественный театр — это наилучшая страничка Молодость Художественного театра 9 глава той книжки, которая будет когда-либо написана о современном российском театре. Этот театр — твоя гордость, это — единственный театр, который я люблю, хотя никогда еще в нем не был.

Весной он приехал в Москву, когда театр был уже закрыт. К этому времени относится пользующаяся популярностью фотографическая группа Чехова с артистами, участвовавшими Молодость Художественного театра 9 глава в «Чайке».

Пока Антон Павлович таким макаром плавал в собственном успехе, пред нами стоял суровый вопрос предстоящего существования. Сезон мы кончили, естественно, с убытком. Что мы будем делать далее? Снова началась полоса волнения, и когда же: после таких огромных фурроров, как «Царь Федор» и «Чайка»! А ведь Молодость Художественного театра 9 глава мы еще сыграли «Эдду Габлер» Ибсена; это не было событием, да и не было рядовым, незначительным спектаклем. Вокруг нас уже подымался шум, и какой содержательный! Из уст в уста помчалось новое для сцены слово «настроение». Как вы помните, оно уже проскользнуло в моем письме к Чехову. Разумеется, оно попало в цель Молодость Художественного театра 9 глава. До публики впритирку дошел тот художественный смысл, который это слово пробовало вскрыть. Еще больше летучим становилось выражение «новые формы», «театр новых форм». Это уже к славе Станиславского.

Вкупе со всем этим поднялся во весь большой рост вопрос о значении режиссера в театре. Начались нескончаемые дискуссии о правах Молодость Художественного театра 9 глава актера, создателя и режиссера… Через весь этот шум, звеня, как комар над ухом, носилось словечко, пущенное неприятелями: «мода». Весь наш фуррор разъяснялся обычным модным увлечением: «Вот подождите еще незначительно, этот дурман рассеется. Мода!»

Средств у нас снова не было. Но дело не только лишь в деньгах. Не много было одержать победу Молодость Художественного театра 9 глава, — было надо ее закрепить. Если мы не могли произнести «б», незачем было открывать рот и гласить «а».

Было надо углубить, привинтить, уточнить то, что проявилось в нашем искусстве. Было надо укрепить фуррор, удержаться на ногах. Мы уже наметили на 2-ой {169} сезон другую трагедию Толстого «Смерть Иоанна Грозного Молодость Художественного театра 9 глава», другую пьесу Чехова «Дядя Ваня», еще пьесу Гауптмана «Одинокие», позже «Доктора Штокмана» Ибсена, к тому же еще много расчудесных вещей, остававшихся до сего времени в пренебрежении.

Необходимо было дать усовершенствоваться и блеснувшим талантам нашей молодежи.

А меж тем наши пайщики вели себя двусмысленно. При встречах любой из их делал комплименты, но движения Молодость Художественного театра 9 глава у их были, как будто по скользкому полу: чуток было я касался предстоящего, — как, дескать, вот нам далее существовать, — а его уже нет, — пропал. И снова, как годом ранее у Варвары Алексеевны Морозовой, слова застывали на губках. Не много того, начали до меня доходить слухи, что Молодость Художественного театра 9 глава один из пайщиков даже звучно и резко ругает театр: «Ничего-то увлекательного в нем нету, какие-то вычуры, одно штукарство. Одним словом — мода. И, естественно, никаких средств на эту затею не следует давать».

Но «бабушка нам ворожила», есть такая прекрасная утешительная поговорка.

Савва Тимофеевич Морозов уже очень увлекся театром. Не скрою, что Молодость Художественного театра 9 глава я этим воспользовался и старался навести его сильную волю куда следует. Состоялось собрание пайщиков, на котором мы докладывали: 1. Художественные итоги постановок. 2. Планы на будущее время и 3. Печальные числа — 40 6 тыщ рублей долга.

Морозов предложил пайщикам отчет утвердить, долг погасить и паевой взнос дублировать. А потому что Морозов Молодость Художественного театра 9 глава был посреди их самый большой фабрикант, то перед ним скупиться как-то смущались.

Меж иным, восхитительная типическая купеческая черта — ну, чего бы, казалось, Морозову каких-либо три тыщи Осипова и даже 10-15 всех других пайщиков? Нет: нужно, чтоб дело было общительное, пусть по тыще занесут, а он — двести, но нужно Молодость Художественного театра 9 глава, чтобы чувствовалось здесь какое-то единодушие. Окончилось все, таким макаром, нашей победой.

И вдруг новость: Чехов гласит, что «Дядю Ваню» дать нам не может, потому что он обещал пьесу Ленскому и Южину для Малого театра, и что отымать ему сейчас неудобно и ссориться с ними он не желает.

Как! После фуррора «Чайки Молодость Художественного театра 9 глава» у нас! После того как ранее фуррора Малый театр не отважился поставить ни одну {170} из его пьес! Принести в жертву личным отношениям и свое авторское самолюбие, и всех нас, — и кому же в жертву! Ленскому, который находил, что Чехову не нужно писать для сцены совершенно…

Это было так Молодость Художественного театра 9 глава ошеломляюще, что я даже не возражал Чехову и этих самых восклицательных символов ему не посылал. Я знал — откуда это ветер дует. Южин, как вы понимаете, — мой 1-ый, единственный друг — и Ленский — тоже из близких мне людей, — ценили все-же Малый театр выше дружбы: «истина выше дружбы». Не считая того Молодость Художественного театра 9 глава, они нервно ревновали меня к Станиславскому и совместно с режиссером Кондратьевым желали обосновать, что большенные артистичные силы Малого театра способны дать Чехову фуррор не наименьший, чем мы собственной «Чайкой».

Что делать! Будем продолжать пока без «Дяди Вани», тем паче, что Чехов решительно обещал для нас написать новейшую пьесу.


momenti-inercii-otnositelno-parallelnih-osej.html
momenti-zatyazhki-rezbovih-soedinenij.html
momo-ishet-druzej-a-ee-poseshaet-vrag.html